Перед твоим престолом

Рейтинг: 
Средняя оценка: 5 (2 голоса)
Вид связи искусств: 
произведения о музыке и музыкантах
Жанр: 
проза
Автор: 
Нагибин Юрий
Страна: 
Россия
Век: 
XX
Класс: 
6
7
8

Музыкально-литературная композиция С.Старобинского
по одноименной повести Ю.Нагибина

Действующие лица:

  • Ведущий,
  • Иоганн Себастьян Бах,
  • Анна Магдалена Бах,
  • Ганс Швальбе,
  • сыновья Баха - Эммануил и Фридеман.

 

И.С.Бах. Бранденбургский концерт №4, Presto

Ведущий: Бах подходил к дому, когда его окликнули. Он ждал этого оклика, уже издали уловив присутствие в окружающем пространстве своего соседа, члена магистрата, синдика Ганса Швальбе. Бах не мог разглядеть Швальбе в волглых осенних сумерках, и даже двухэтажный, с эркерами и башенками, нарядный дом синдика он скорее угадывал по уплотнению тьмы, нежели видел, - ко времени нашего рассказа знаменитый кантор церкви святого Фомы начинал слепнуть. Он испортил зрение в отрочестве ночной, тайной перепиской нот и с каждым годом видел всё хуже и хуже, а перешагнув за шестьдесят уже не сомневался, что кончит дни в непроглядной тьме.

Но как не страшила Баха неизбежная слепота, он не падал духом. Он знал, что музыка останется при нём и что в грядущей ночи его удел будет легче удела других слепцов.

Бессмысленно пытаться избежать господина Швальбе, коли им владеет противоположное намерение. Он уже пытался раз остановить Баха, когда тот поспешал в отдалённую, за городской чертой церквушку послушать заезжего органиста, но Бах избежал разговора, сославшись на предстоящий нелёгкий путь. Теперь у него не было отговорки, да и не стоило сердить господина Швальбе, уже сделавшего ему поблажку.

Швальбе сидит у открытого окна и курит трубку.

Швальбе:   Не очень-то подходящее время для прогулок избрал почтенный кантор.

Бах:             О, когда я был помоложе, никакая буря не могла удержать меня в четырёх стенах, если мне хотелось послушать музыку!

Швальбе:  Но ведь сейчас вы далеко не молоды.

Бах:             О да! Мне шестьдесят два.

Швальбе:  Вы всего на девять лет старше меня. Я думал, разница больше.

Бах:             Она действительно больше. Вы вон какой молодец, а я беспомощный слепой старик.

Швальбе:  Ну, ну!.. Не прибедняйтесь. Вы крепки, как старый дуб. А глаза надо лечить. Я знаю одного замечательного окулиста в Йене, он делает чудеса. Хотите, я ему напишу?

Бах:             Премного благодарен! Вы очень добры, господин синдик!

Швальбе:  Но что же погнало вас сегодня из тёплого дома в холод и непогоду?

Бах:            Музыка, конечно, музыка, господин синдик! Как всегда музыка!

И.С.Бах. «Шутка» из 2-й танцевальной сюиты.

Ведущий:  Неутомимая жажда звуков гнала его, шестнадцатилетнего гимназиста и стипендиата церковного хора, из Люнебурга в Целе приникнуть слухом к непривычной и волнующей французской музыке, часто исполняемой при дворе Вильгельма Брауншейгского. Позже, когда переходный возраст осадил в хрипоту чистый, сильный дискант Иоганна Себастьяна и его перевели из хора в школьный оркестр, он топал пешком в Гамбург – сорок вёрст в один конец – насладиться игрой восьмидесятилетнего Рейнкена и недоверчиво, хотя и не без удовольствия, послушать немецкую оперу, вздобренную мелодическим талантом Кейзера. А ещё позже, уже солидным органистом Новой церкви в Арнштадте, он устремился в Любек к поэту органа  Дитриху Букстехуде, так блистательно доказавшему жизненность и неисчерпаемость национальной традиции в церковной музыке; сотни вёрст – где на попутных крестьянских телегах или на купеческих повозках с товарами, но больше – мерным шагом мускулистых ног, - ах, как хорошо напрягала ему икры дорога! – на палке через плечо узелок с пожитками: праздничный сюртук, новые ботинки и нотные тетради. Музыка прочно связалась для него с дорогой. И, как встарь, он всегда был готов ради музыки мчаться хоть на край света.

Швальбе:  Музыка? Вот как! Интересно.

Бах:            Мне сказали, что в Петерскирхе приезжий молодой органист творит чудеса. Он временно замещает больного Хепмеля …

Швальбе:  (перебивая) Это меня не касается. Но неужели в игре на органе есть чу-де-са, неизвестные господину кантору?

Бах:           (про себя) Ого, как лестно! Высокого же мнения он о моей игре.

Швальбе:  Разве вы не достигли совершенства?

Бах:            Совершенство недостижимо, на то оно и совершенство. Достигнутое совершенство – смерть.

И.С.Бах. Хоральная прелюдия Ми-бемоль мажор

Швальбе:  Господин Бах, не кажется ли вам, что тот, кто создаёт великую музыку, и тот, кто способен постигнуть созданное во всей бессмертной красоте, равны перед лицом Гармонии?

Бах:            О конечно! Разница между ними лишь в том, что второй не владеет материалом. Но это вопрос чисто ремесленный, в духовном же отношении эти люди равны.

Швальбе:  Творения Баха заслуживают самой широкой известности, а между тем их нигде не услышишь, кроме Лейпцига. Немецкие княжества кишат органистами, но они упёрлись в Пахельбеля, Букстехуде, Бёме … Великие «Страсти по Матфею», перед которыми Гендель должен снять шляпу, исполнялись один-единственный раз, и никто не знает о существовании  этого шедевра … Баха ценят лишь как исполнителя, и даже серьёзные музыкальные писатели, вроде гамбуржца Маттесона, ставят его ниже заведомых посредственностей …

Бах:            Но разве это так важно, господин синдик?

Швальбе:  Конечно, важно, дорогой Бах! Почему люди должны довольствоваться вторым сортом?

Бах:             Гендель – второй сорт?!

Швальбе:  Оставим Генделя в покое. Всё остальное рядом с вами второй сорт.

Бах:            (добродушно разводя руками) Попробуйте объяснить это Маттесону!

Швальбе:  Вы когда-нибудь издавали свои вещи?

Бах:             А «Клавирные упражнения»? Я имел честь послать вам экземпляр.

Швальбе:  И это всё? А ваши оркестровые произведения, ваши прелюдии, хоралы, фуги?

Бах:             Клавирное переложение одной из фуг …

Швальбе:  Одной!.. О святая простота! (Нетерпеливо) А ваши кантаты – вершина церковной музыки?..

Бах:             Городские власти Мюльгаузена издали мою «Выборную кантату». Мне было тогда двадцать три года. Мы с женой безмерно радовались! И немного удивлялись, почему фамилии бургомистров написаны такими большими буквами, а моя – такими маленькими. Мы были молоды и тщеславны.

Швальбе:  Это для меня новость, что фамилия покровителя … (круто сменяя тему) Зачем называть тщеславием благородное стремление человека уберечь своё имя от забвения? А ведь вас забудут, мой дорогой, и ваши  клавирные упражнения при всей их несомненной полезности и музыкальных достоинствах не пропуск в бессмертие.

Бах:             О каком бессмертии вы говорите? Я не заношусь так высоко. Помоги мне Бог справляться как-то со своим земным делом. Служить тем, кто дышит со мной одним воздухом, видит те же небеса, возносит те же молитвы и сойдёт в могилу чуть позже или чуть раньше меня, на весах вечности это так ничтожно, что можно сказать – в один час со мной.

Швальбе:  Велеречиво и постно! Не из такого материала работает создатель «Страстей по Матфею». Кого вы обманываете: меня или самого себя, что куда хуже?

Бах:             (тихо) Я никого не обманываю. У меня слишком много обязанностей, забот и огорчений, чтобы думать о суетных вещах. Поверьте, господин Швальбе, когда ты родил столько детей и стольких утратил, едва успев полюбить, когда твои милые дочери не пристроены, когда тебя допекает начальство и ты из последних сил стараешься уберечь своё скромное достоинство, когда ученики вечно голодны и простужены, распущены и нерадивы, то каждый выпавший тебе в одуряющей мороке свободный час, каждую свободную минуту хочется посвятить музыке, только ей, а не возне с надуманными, необязательными делами.

Швальбе: (кричит) Надуманными?! Необязательными?! Разве есть на свете композитор, который не стремился бы издать свои произведения? Нет – и быть не может. Как нет такого писателя или поэта.

Бах:           (пожимая плечами) Откуда вы знаете? Я вполне допускаю, что есть поэты, которые не помышляют о бессмертии с помощью печатного станка, а поют как птицы небесные. Наверное, их радует, когда песни подхватывают, но они не замолкают и если голос их тонет в пустоте.

Швальбе:  Из этого не следует, что они счастливы, Бах. Кстати, птицы не поют бескорыстно, они вымаливают любовь. Так и поэты.

Бах:            (словно не расслышав замечания) Я с детства переписываю чужие ноты и даже испортил на этом зрение. У меня большое собрание. Там находятся и мои собственные сочинения, Каждый желающий может получить их для переписки и даже не платить талер, как это заведено у других композиторов.

Швальбе:  И много таких желающих?

Бах:            Нет, не много, совсем не много. (Помедлив) И это доказывает, что на мою музыку нет спроса. Возможно, она кажется трудной для исполнения, хотя я этого не нахожу. Так зачем же её издавать?

Швальбе:  Ну, хотя бы для будущего. И потом, вы же знаете: людям на всё наплевать. Не следует ни от кого ждать чрезмерных усилий. Будут хорошо изданные ноты, найдутся исполнители. Раз издано, значит, чего-то стоит. В этом причина успеха многих посредственностей. Но главное – это будущее, дорогой Бах, бу-ду-ще-е! Вы уверены в своих наследниках? Сберегут ли они бедные листы? Бумага требуется для разных нужд, в том числе и весьма низменных. Разве можно доверять равнодушию близких своё бессмертие?

Бах:            (хмуро) Бог с ним с бессмертием. Музыку жалко.

И.С.Бах. Высокая месса Си минор, ч.1(фрагмент)

Швальбе:  (обрадованно) Наконец-то! Вы с таким упорством защищали право на безвестность и забвение, что я усомнился в ваших умственных способностях. Так почему же вы не издаётесь, господин Бах?

Бах:             (неохотно) Дело в том, что типографское издание очень дорого, а гравирование требует уйму времени.

Швальбе:   А разве издания не окупаются?

Бах:             Возможно у Гассе или Телемана окупаются. Но я едва мог расплатиться с Вейгелем за «Клавирные упражнения».

Швальбе: (внушительно) Из этого следует одно, дорогой Бах. Вам надо найти покровителя, мецената, человека, любящего и понимающего музыку, достаточно богатого и бескорыстного, чтобы думать только об искусстве, а не о барышах, готового даже на потери, если они неизбежны, и доверить ему свои сочинения.

Бах:            (уныло) Но где найти такого человека? (Поняв, что ему сделано предложение) Я не нахожу слов, чтобы выразить ту глубочайшую благодарность …

Швальбе:  Меня не за что благодарить, любезный Бах! Я просто наметил возможность. Постарался дать понять, что всё далеко не так безнадёжно, как вам кажется, мой дорогой композитор! Совсем не безнадёжно! Прощайте, дорогой господин Бах! И да благословит вас Бог!

И.С.Бах.Партита  До минор, ч.1

Ведущий:  Анна Магдалена велела ему разуться в прихожей, снять забрызганные грязью чулки, надеть толстые шерстяные носки и тёплые домашние туфли.  Она приготовила ему питьё из сухих вишен с каплей спирта, сахаром и корицей, придвинула кресло к камину, сама уселась на низенькую скамеечку у ног мужа и приготовилась слушать. Согретый и ублаготворённый, Бах стал рассказывать жене о приезжем органисте, распространился о качествах небольшого, но полнозвучного органа и несказанно удивился когда Анна Магдалена перебила его чуть ли не с раздражением.

Анна:         Ну, хватит о пустяках! Что случилось?

Бах:           (опешив) Как «что случилось»? Что могло со мной случиться за такое короткое время?

Анна:         (решительно) Вот об этом я и хотела бы знать!

Бах:           (бормочет сбитый с толку) Я не понимаю …

Анна:         Милый муж, посмотрел бы ты на себя, когда вошёл в дом. Лицо красное, словно выпил полбочонка рейнского, глаза блуждают, губы шевелятся,... Если хочешь что-то скрыть от меня, следи за своим лицом.

Бах:           (с облегчением) Да нечего мне скрывать!

Ведущий: И Бах тут же поведал жене о встрече с господином Швальбе.

Анна:         Уму непостижимо! Надеюсь, ты не относишься серьёзно к этим посулам?

Бах:           Но почему? Ведь никто не тянул его за язык.

Анна:         Я не люблю господина Швальбе и не верю ему. Боже тебя сохрани придавать хоть какое-то значение его сладким речам. Он надёжен лишь в недоброхотстве.

Бах:           Почему тебе так хочется испортить мне радость?

Анна:         Ах, господи, Себастьян! Неужели ты и впрямь обрадовался? Старый ребёнок! Да этот скупердяй тысячу раз подумает, прежде чем расщедрится на один талер. Не связывай с ним надежд, побереги сердце. Может быть, ты издашь свои опусы, но только не с помощью этого оборотня.

Бах:          (вздохнув) Наверное, ты права.

И.С.Бах. Бранденбургский концерт №4, Andante

Ведущий: Старшие сыновья Баха не были в Лейпциге, когда он умер. Но они приехали на похороны, имевшие место 31 июля 1750 года во дворе церкви св. Иоанна. А на другой вечер после похорон Фридеман и Эммануил заперлись в кабинете отца, где хранились его музыкальные сочинения. Конечно, они многое знали, да почти всё знали, кроме, разумеется, новых фуг и последнего хорала, но кое-что забылось, кое-что звучало сейчас по-новому, а главное, впервые стал обозрим весь геркулесов труд. Оба читали с листа так же бегло, как их отец. Всю ночь напролёт просидели братья в запертом кабинете при тусклом свете оплывающих свечей, спиной друг к другу, уставясь в ноты, прижав кулаки к вискам, будто в опасении, что лопнет черепная коробка под напором звуков. Пот орошал высокие баховские лбы, истекала слезами родовая голубизна глаз, и, если бы какой-нибудь Лейпцигский обыватель заглянул в прорезь ставен, он принял бы этих людей за сумасшедших.

Оцепенелый от свежей утраты, погружённый в тяжёлый, провальный сон, старый дом был так тих, что слабый шорох, треск рассохшейся половицы, чей-то прерывистый вдох казались пугающе громкими. Но братья не слышали пустой тишины дома, им гремели оркестры, и стон хоралов, возносящихся к престолу Бога, надрывал душу.

И.С.Бах. «Страсти по Матфею». 1ч.(фрагмент)

Под утро они разошлись, не сказав друг другу ни слова. После короткого сна снова заперлись в кабинете. Так длилось несколько дней и ночей. Когда же наконец окончился невероятный концерт, они были в полном изнеможении.

Фридеман: Какие же мы всё-таки дети рядом с Ним!

Эммануил: (задумчиво) А ведь, пожалуй, если всё это обнародовать, не станет ни династии, ни роду, ни семьи музыкантов Бахов. Будет один Иоганн Себастьян во веки веков.

Фридеман: (громко расхохотавшись) Неужели ты, братишка, метишь на роль Главного Баха?

Эммануил: Ни на что я не мечу. Но чем скорее мы выработаем собственный стиль, тем будет лучше для нас. На стезе отца мы останемся его бледными тенями.

Фридеман: Целиком согласен с тобой. Но причём тут его музыкальное наследство?

Эммануил: Ни причём. Я только хотел сказать, что нелегко нам будет выпростаться из-под такой махины.

Фридеман: А что, если собрать всё это в кучу да …

Эммануил: Перестань, Фридеман! Ты был любимцем отца, как поворачивается у тебя язык, пусть даже в шутку…

Фридеман: Не ханжи! Я пытаюсь понять, что у тебя на уме.

Эммануил: Я ничего не скрываю …

Фридеман: Ну, так не тяни!

Эммануил: Мы должны позаботиться о памяти нашего отца.

Фридеман: Почему так робко, так неопределённо? Наша обязанность – издать все произведения отца.

Эммануил: Я считаю, что мы обязаны закончить издание «Искусства фуги». Если оно разойдётся, мы издадим хоралы…

Фридеман: А потом мотеты, мессы, оркестровые произведения! У тебя хорошая голова, братишка. Значит, решено…

И.С.Бах. Ich ruf zu dir, Herr Jesu Christ

Ведущий:  «Искусства фуги» увидело свет через два года. На том кончились и хлопоты Эммануила по отцовскому музыкальному наследству.

Иоганна Себастьяна забыли настолько основательно, что стали путать с другими членами рода и семьи, его черты вписывали в некий общий портрет полулегендарного музыкального кудесника, что заставлял звучать давно обезголосившиеся органы, завораживал музыкой зверей и птиц, исцелял недуги.

Непроглядная ночь поглотила Иоганна Себастьяна, и казалось, навсегда…

В самом начале девятнадцатого века тонкий голос безвестного геттингенского профессора Форкеля назвал Баха «гордостью нации». И никому не пришло в голову, что бессмертие робко постучало в наглухо забитую дверь. Форкель выпустил небольшую, чрезвычайно ценную по сведениям книжечку о Бахе – первую биографию композитора. Но разве по силам было бедному Форкелю сдвинуть глыбу человеческого равнодушия? Чтобы вернуть в мир гения нужен другой гений. И он нашёлся. Рысьи глаза двадцатилетнего юноши Феликса Мендельсона-Бартольди высмотрели жемчужину в музыкальной завали прошлого – «Страсти по Матфею».

11 марта 1829 года рука, сидящего за роялем Мендельсона, подала знак хору и спали чары векового забвения. Великий Бах вернулся в мир и начался новый отсчёт музыкального времени.

О, терпеливый Бах! О, неторопливое человечество! Поистине «Gottes Zeit ist allerbeste Zeit» - "Время Бога - это наилучшее время!" Пошли и всем нам мудрого баховского терпения…

И.С.Бах.Токката и фуга Ре минор

Напечатано в журнале "Музыка в школе" за 2011 г.